Рудольф Штайнер

Лука-Евангелие

Цикл из десяти докладов, прочитанный в Базеле с 15 по 26 сентября 1909 г.

Rudolf Steiner

Das Lukas-Evangelium

Ein Zyklus von zehn Vorträgen, gehalten in Basel vom 15. bis 26. September 1909

ПЕРВЫЙ ДОКЛАД. Базель, 15 сентября 1909 г.

ВТОРОЙ ДОКЛАД. Базель, 16 сентября 1909 г.

ТРЕТИЙ ДОКЛАД. Базель, 17 сентября 1909 г.

ЧЕТВЕРТЫЙ ДОКЛАД. Базель, 18 сентября 1909 г.

ПЯТЫЙ ДОКЛАД. Базель, 19 сентября 1909 г.

ШЕСТОЙ ДОКЛАД. Базель, 20 сентября 1909 г.

СЕДЬМОЙ ДОКЛАД. Базель, 21 сентября 1909 г.

ВОСЬМОЙ ДОКЛАД. Базель, 24 сентября 1909 г.

ДЕВЯТЫЙ ДОКЛАД. Базель, 25 сентября 1909 г.

ДЕСЯТЫЙ ДОКЛАД. Базель, 26 сентября 1909 г.

ПЕРВЫЙ ДОКЛАД. Базель, 15 сентября 1909 г.

Когда некоторое время тому назад мы собирались здесь, и обсуждали более глубокие течения христианства с точки зрения Евангелия от Иоанна.* (*См. "Евангелие от Иоанна", 8 докладов, прочитанных в Базеле с 16 по 25 ноября 1907 г. в "Человеческом развитии и познании Христа" (GA (Gesamtausgabe, Полное издание), том 100)). Тогда перед нашим духовным взором выступили могучие образы и идеи, которые может обрести человек, углубляясь в это единственное в своем роде провозвестие человечества. Мы тогда должны были в разнообразных случаях подчеркивать, как выявляются глубочайшие истины христианства, когда в своих рассмотрениях исходят из этого провозвестия. И сегодня многие из тогдашних слушателей или слушателей какого-нибудь другого цикла о Евангелии от Иоанна вполне могли себя спросить: "Возможно ли, чтобы прозрения, которые нужно обозначить как глубочайшие и которые можно найти с помощью Евангелия от Иоанна, можно было бы расширить и углубить путем исследования других христианских провозвестий, например, трех других Евангелий?" Тот, кто любит теоретическое удобство, может себя спросить: "Возможно ли вообще после того как мы поняли, что из Евангелия от Иоанна для нас выяснились величайшие глубины христианских истин, необходимо ли еще разбираться в сущности христианства, исходя из других Евангелий, в частности - как это легко можно было бы подумать, - исходя из точки зрения менее глубокого Евангелия от Луки?"

Тот, кто полагал бы, что подобным вопросом он высказал нечто важное, тот весьма ошибся бы. Верно не только то, что христианство неизмеримо в своем существе и что его можно освещать с различных точек зрения, но также верно и другое, и именно этот цикл докладов должен стать тому доказательством: хотя Евангелие от Иоанна и является бесконечно глубоким благовестием, но, исследуя Евангелие от Луки, например, можно изучить такие вещи, которые нельзя изучить с помощью Евангелия от Иоанна. То, что мы привыкли в цикле о Евангелии от Иоанна называть глубокими идеями христианства, оно, конечно, еще не христианство в его полной глубине; но в эти глубины христианства можно проникнуть и с другой исходной позиции. И эта другая точка зрения будет найдена именно тем, что теперь в центре наших исследований мы поставили Евангелие от Луки с антропософской, духовнонаучной точки зрения.

Поставим однажды нечто перед нашим взором, чтобы понять тезис о том, что из Евангелия от Луки можно еще нечто обрести, даже когда глубины Евангелия от Иоанна уже исчерпаны. При этом мы должны исходить из того, что нами обнаружилось уже при рассмотрении каждого отдельного стиха Евангелия от Иоанна, - что провозвестия, коими являются Евангелия, как раз для антропософского исследователя представляются как провозвестия, написанные людьми, глубоко прозревавшими в сущность жизни и бытия - как посвященные, как ясновидящие. Когда мы говорим абстрактно, мы можем употреблять выражения "посвященный" и "ясновидящий" как равнозначные. Но если мы хотим в ходе нашего антропософского исследования проникнуть в более глубокие слои духовной жизни, мы должны различать их как две категории людей, нашедших дорогу в сверхчувственные области бытия. В известном отношении между посвященными и ясновидящими есть разница, хотя это ничем, ровным счетом ничем не противоречит тому, что посвященный есть в то же время и ясновидящий, а ясновидящий до известной лишь степени есть посвященный. Если вы захотите сделать точное различие между этими двумя категориями людей, - вы должны вспомнить представления, данные в мной к книге "Как достигнуть познания высших миров"* (*"Как достигнуть познания высших миров" (GA, том 10)). Вы должны подумать о том, что по большому счету есть три ступени, выводящие за уровень обычного восприятия.

То познание, которое поначалу свойственно человеку, прежде всего является таким, которое взирает на мир через чувства, а через рассудок и другие душевные силы усваивают виденное; над этим лежат три другие ступени познания мира: имагинативная, инспиративная и интуитивная если слово интуитивная употреблять в его истинном, даже научном смысле.

Имагинативным познанием обладает тот, перед духовным оком которого сокрытое за чувственным миром раскинулось в образах, в мощной мировой картине образов, которые, конечно, не имеют ничего общего с тем, что именуют "образами" в обычной жизни. Помимо той разницы, что для образов имагинативного познания нет законов трехмерного пространства, есть и другие особенности, которые не так легко с чем-нибудь сравнить в обычном чувственном мире.

Имагинативный мир образован так, что мы получим о нем представление, если помыслим: перед нами растение, и мы в состоянии все то, что для чувственного глаза воспринимается как окраска, извлечь из растения так, чтобы она свободно от формы витала в воздухе. Если бы мы лишь извлекли из этого растения находящуюся в нем краску, чтобы она свободно витала перед нами, то мы имели бы перед собой лишь мертвый красочный облик. Для ясновидящего этот красочный облик не остается мертвым. Но, когда он извлекает из вещей то, что в них есть как окраска, то благодаря своей подготовленности и упражнениям, которыми он пользовался, этот красочный образ, подобно тому, как в чувственном мире он был оживлен веществом растения, становится духовно оживленным. И перед человеком уже не мертвый красочный облик, а свободно витающий красочный свет, многообразно переливающийся и сверкающий, но внутренне оживленный, так что каждый цвет является выражением особенности духовно-душевного существа, не воспринимаемого в физическом мире. Это значит, что для ясновидящего цвет в чувственном растении становится выражением особенностей духовно-душевного существа.

Теперь представьте себе такой мир, наполненный разнообразно отраженными красочными обликами, которые вечно изменяются и преобразуются, но не так, чтобы взор был ограничен красочным, как бы на картине с мерцающими красочными отблесками, но помыслите себе это как выражение духовно-душевных существ, так что вы скажете: "Когда здесь вспыхивает зеленый красочный образ, то для меня это является выражением того, что за ним имеется разумное существо; или когда вспыхивает ярко-красный цветовой образ, это выражение чего-то вроде некоего страстного существа". Представьте себе, что море переливающихся красок или переливающихся звуковых ощущений, ощущений обоняния или вкуса, - все это суть выражения духовно-душевных существ, - и тогда вы будете иметь то, что называют имагинативным миром. Это не то, что в обычной речи называется "имагинацией", т. е. воображением, - это реальный мир. Это иной род восприятия, чем чувственное.

Внутри этого имагинативного мира для человека выступает все то, что скрыто за чувственным миром и чего он не воспринимает своими "чувственными" чувствами, как, например, эфирное и астральное тела человека. Ясновидящий, познающий мир благодаря имагинативному познанию, познает высшие существа как бы по их внешней стороне, подобно тому, как, идя по улице, познает проходящих людей по их внешней, чувственной стороне. Если вы поговорите с этими людьми, вы узнаете их ближе, и тогда тем, что люди говорят, они выражают еще нечто другое, помимо того, что вы видите, когда встречаете их на улице. Но того, мимо чего вы проходите, - чтобы быть конкретным - вы не можете видеть: есть ли в душе внутреннее страдание или радость, скорбь или восторг пронизывают душу. Но это можно узнать, поговорив с ним. В первом случае он возвещает вам лишь то, что вы можете видеть без его участия, - свою внешнюю сторону; во втором - он сам высказывается для вас. Также и с существами сверхчувственного мира.

Ясновидящий, путем имагинативных познаний видения, познающий существа сверхчувственного мира, видит лишь внешнюю духовно-душевную сторону. Но, когда он от имагинативного познания поднимается к инспиративному, он слышит их высказывающими самих себя. И это действительно настоящее общение с этими существами. Они из своей собственной сущности сообщают ему, что они такое и кто они такие. Поэтому инспирация есть более высокая ступень познания, и о существах духовно-душевного мира узнают больше из инспирации, чем только из имагинации.

А еще более высокая ступень познания - интуиция, в той мере, в какой слово "интуиция" употребляется не в принятом словоупотреблении, когда интуицией называют все неясное, что приходит в голову, но когда берут понятие интуиции в истинном духовнонаучном смысле. Она является познанием, когда не только можно духовно прислушиваться к тому, что возвещают из себя существа, но когда можно с ними соединиться, погрузиться в их подлинную сущность. Эта высокая ступень познания требует, чтобы человек достиг такого раскрытия в себе любви ко всем существам, что не делает различия между собой и другими существами в духовном окружении, когда он излил свое существо во все духовное окружение, когда он поистине уже не находится вне существ, общающихся с ним духовно, но когда он находится в этих существах, пребывает в них. А так как это может быть лишь по отношению к духовно-божественному миру, выражение "интуиция", т. е. "пребывание в Боге", является совершенно правильным. Таковыми предстают нам поначалу эти три ступени познания сверхчувственного мира: имагинация, инспирация и интуиция.

Есть, конечно, возможность достигнуть этих трех ступеней сверхчувственного познания. Но возможно также, например, в какой-нибудь инкарнации достичь лишь ступени имагинации; тогда для данного ясновидящего останутся скрытыми те области духовного мира, которые достигаются инспирацией и интуицией. Такой человек является "ясновидящим". В наше время вообще не принято сразу вводить людей на высшие ступени сверхчувственного познания, пока они еще не прошли ступени имагинации; так что для современных отношений едва ли возможно, что кто-то, так сказать, "пропустит" ступень имагинации и сразу будет введен на ступень инспирации или интуиции. Но то, что теперь никоим образом не было бы правильным, это могло происходить в древние времена развития человечества, и это происходило.

Были такие времена в развитии человечества, когда между различными индивидуальностями были поделены, с одной стороны, имагинация, с другой - инспирация и интуиция. Были, например, места мистерий, где пребывали такие люди, духовные очи которых были открыты так, что они были ясновидящими для области имагинации, что им был доступен символический мир образов. Благодаря тому, что эти люди на данную инкарнацию отказались от достижения инспирации и интуиции, они делали себя способными точно и отчетливо видеть в имагинативном мире, они для этого особым образом тренировали себя.

Но одно было им для этого необходимо. Тот, кто хочет видеть только в имагинативном мире и отрешается от проникновения в мир инспирации и интуиции, тот некоторым образом живет в мире неуверенности. Этот мир текуче-имагинативного безбрежен, и люди в нем оказываются предоставленными самим себе, плавают своей душой туда-сюда, не зная точно ни цели, ни направления. Поэтому в те времена у народов, в которых некоторые люди отрешились от высших ступеней познания, была необходимость, чтобы имагинативно-ясновидящие вполне самоотверженно следовали своим руководителям, - тем, у кого была открыта возможность инспиративного и интуитивного видения, ибо лишь они давали уверенность в духовном мире, т. к. точно знали: здесь и именно здесь проходит дорога, а здесь - цель! А тот, кому недостает инспиративного познания, не может сказать себе этого, и в этом случае нужно довериться сведущему водительству такого человека, который может это знать. Поэтому часто справедливо подчеркивалось, что тот, кто поднимается к имагинативному познанию, должен внутренне прилепиться к гуру, Учителю, который даст ему направление и цель.

С другой стороны, опять-таки в древности (теперь этого не делается), было полезно некоторых людей заставлять известным образом перескакивать через имагинативные познания и приводить их сразу к инспирации или, где возможно, - к интуиции. Такие люди отказывались от того, чтобы видеть вокруг себя имагинативные образы духовного мира, они отдавались лишь тем впечатлениям из духовного мира, которые суть излияния внутреннего духовного существа, духовным слухом они внимали речам существ духовного мира. Это подобно тому, как если бы между вами и другим человеком была стена и самого человека вы бы не видели, но вы слышали бы его говорящим за стеной. Эта возможность существовала, конечно, потому, что люди отказывались от видения в духовном мире, дабы благодаря этому быстрее быть приведенными к духовному слышанию высказываний духовных существ. Безразлично, видит ли кто-либо образы имагинативного мира или нет, но если он в состоянии воспринимать духовным слухом то, что возвещают о самих себе существа сверхчувственного мира, если он может это, то мы говорим о таком человеке, что он одарен "внутренним словом" в противоположность "внешнему слову", которому люди учатся в физическом мире. Итак, были люди, которые, не видя имагинативного мира, обладали "внутренним словом", воспринимали речи духовных существ и могли их сообщать.

В развитии человечества было известное время, когда в мистериях действовали совместно оба эти рода сверхчувственных опытов познания. И так как каждый из них отрекался от способа видения другого, а то, что ему было доступно, мог образовать точнее и отчетливее, то из этого получалось чудесное взаимодействие внутри мистерий древнего времени. Были имагинативные ясновидящие, тренировавшие себя для видения мира имагинативных образов. И были такие, которые перешагнули мир имагинативного и тренировали себя для восприятия в свои души внутреннего слова, того, что постигается инспирацией. Один мог сообщить другому то, что он испытал благодаря своей особой тренировке. Но это было возможно в те времена, когда к человеку была совершенно другая степень доверия, которое теперь просто прекратилось в силу развития нашего времени. Теперь один человек не "верит" другому так сильно, чтобы только слушать то, что другой описывает из образов имагинативного мира, прибавляя к этому то, что он сам знает из инспирации, с твердой верой в то, что описания другого правильны. Теперь каждый человек хочет видеть сам, и для нашего времени это правомерно. Мало людей довольствовались бы теперь односторонним образованием имагинаций, как это случалось в известные времена. Поэтому для современного человека также необходимо, чтобы он был постепенно проведен через три ступени высшего познания, не пропуская ни одной.

На всех ступенях сверхчувственного познания мы воспринимаем великие тайны, касающиеся События Христа; имагинативное, инспиративное и интуитивное познания могут сказать о Нем бесконечно много.

Если, исходя из этой точки зрения, мы обратим взор на четыре Евангелия, то мы должны сказать, что Евангелие от Иоанна написано с точки зрения такого посвященного, который стоял внутри тайного мира, вплоть до интуиции, и описывал Событие Христа из интуитивного видения духовного мира. Но кто более точно вникает в особенности Евангелия от Иоанна - и это мы увидим как раз в этом цикле докладов, - должен будет сказать себе, что все то, что особенно ясно выражено в Евангелии от Иоанна, сказано с точки зрения инспирации и интуиции, а все, что дается в образах имагинаций, наоборот, неотчетливо и блекло. Так что автора Евангелия от Иоанна - помимо того, что он все же привнес из имагинаций, - мы должны назвать вестником всего того в Событии Христа, что открывается обладающему внутренним словом, вплоть до интуиции. Потому автор Евангелия от Иоанна в главнейшем характеризует нам тайны Царства Христова как обусловленные внутренним Словом, или Логосом. В основе Евангелия от Иоанна лежат инспиративно-интуитивные познания.

Иначе с тремя другими Евангелиями. И никто из авторов других Евангелий не выразил так ясно того, что он, собственно, хотел сказать, как автор Евангелия от Луки.

Ему предшествует удивительное короткое вступление, которое говорит о том, что многие люди до этого евангелиста делали то же самое: собирали, передавали различные рассказы о событиях в Палестине и, чтобы сделать точнее и по порядку, Евангелист берется передать то - и теперь следует полное значения выражение, - что сообщали те, которые с самого начала, как теперь принято переводить, "были очевидцами и служителями Слова" (Лк. 1, 1-2). Итак, автор Евангелия от Луки хочет передать то, что имели сказать те, кто видели собственными глазами - лучше сказать "личнозрящие" - и служители Слова. В духе Евангелия от Луки "личнозрящие" - это те, которые обладают имагинативным познанием, могут проникать в мир образов и там воспринимать Событие Христа, которые тренировали себя на видении таких имагинаций. Личнозрящие, которые видели точно и отчетливо. Именно такие сообщения автор Евангелия от Луки клал в основу своего повествования. И самозрящие в то же время были "слугами Слова". Многозначительное выражение. Он не говорит "обладателями Слова" (ибо это были бы люди, имеющие полное инспиративное познание), а "слуги Слова", т. е. слуги тех, которым не были доступны в той же мере имагинаций, как им в их личностном прозрении, но которым были доступны благо-вествования инспиративного мира. Им, слугам, сообщалось то, что воспринимал инспирированный, они могли это возвещать, ибо им это сказали их инспирированные Учителя. Они - слуги, а не обладатели Слова.

Итак, Евангелие от Луки восходит к сообщениям тех, которые суть самовидцы, самоиспытатели в имагинативных мирах, которые выучились выражать то, что они там увидели, средствами, которыми обладает инспирированный человек, которые таким образом сделали себя слугами Слова.

Здесь мы имеем пример того, как точно выражаются Евангелия и как мы должны понимать слова совсем буквально. В таких на основе духопознания составленных провозвестиях все точно и определенно, и современный человек часто не имеет никакого представления о той точности и определенности, с которой выбираются слова в подобных источниках.

На этот раз, как и всегда, когда мы приступаем к подобным исследованиям, мы должны вспомнить, что Евангелия не являются источниками познания для духовной науки. Только вследствие того, что что-то написано в Евангелиях, оно еще не становится истиной для того, кто строго стоит на почве духоведения. Духоиспытатель черпает не из писаных источников, а из того, что предлагает в его время само духоведческое исследование. То, что могут сказать в наше время ясновидящему и посвященному существа духовного мира, - это источники для самой духовной науки, для посвященных и ясновидящих. И в известном отношении эти источники в наше время те же, что и в те времена, которые я вам только что обрисовал. Поэтому и теперь ясновидящими можно назвать тех, которые имеют доступ в имагинативный мир, а посвященными - тех, которые могут подниматься до инспирации и интуиции. Так что для наших времен выражение "ясновидящий" не совпадает с выражением "посвященный".

Все, что мы находим в Евангелии от Иоанна, может покоиться лишь на исследовании посвященного, способного восходить до инспиративного и интуитивного познания. Все, что мы встречаем в других Евангелиях, может покоиться на сообщениях имагинативно ясновидящих, не способных самостоятельно восходить к инспиративному и интуитивному мирам. Если строго придерживаться сегодняшнего разграничения, то Евангелие от Иоанна опирается на посвящение, остальные же три, в особенности Евангелие от Луки, даже по признанию самого автора, - на ясновидение. И так как оно главным образом покоится на, ясновидении, так как там собрано все, что мог видеть наиболее тренированный ясновидящий, то оно дает нам и точную картину того, что могло быть дано нам Евангелием от Иоанна лишь в блеклых образах. И чтобы еще точнее подчеркнуть различие, хотелось бы сказать следующее.

Представьте себе человека, способного познавать имагинативный мир, но не ясновидящего, посвященного так - что вообще-то теперь едва ли возможно, - что для него был бы открыт мир инспирации и интуиции. Такой человек встречается с другим, который, может быть, вовсе и не посвящен, но перед которым благодаря каким-нибудь обстоятельствам открыт имагинативный мир так, что он может иметь полный обзор имагинаций. Такой человек мог бы много сообщить первому из того, что он видит и чего первый не видит, но может объяснить из инспирации. Люди, ясновидящие без посвящения, теперь весьма многочисленны, обратное вряд ли возможно, что какой-нибудь посвященный, хотя и обладает даром ясновидения, но в силу каких-либо причин в отдельном случае не может прийти к видению имагинативного, тогда ему многое для него еще не известное мог бы рассказать ясновидящий.

Антропософия, или духовная наука, опирается на источники посвященных, так что ни Евангелие от Иоанна, ни другие Евангелия не являются источниками ее познания, это всегда надо строго подчеркивать. То, что и теперь может быть исследовано без исторического документа, есть источник для антропософского познания. А затем уж мы переходим к документам и пытаемся сравнить с ними то, что теперь может найти духовное исследование. И то, что оно теперь может найти безо всякого документа о Событии Христа, и может найти ежечасно, это мы находим снова во всем величии в Евангелии от Иоанна. И это столь ценный документ потому, что он показывает нам, что тогда, когда он был написан, был некто, написавший его так, как его и теперь мог бы написать тот, кто посвящен в духовный мир. Те же голоса, которые можно воспринять теперь, доходят к нам из глубин столетий.

То же самое и с другими Евангелиями, и с Евангелием от Луки. Не образы, рисуемые нам автором Евангелия от Луки, являются для нас источниками познания высших миров, а то, что дает нам подъем в сверхчувственный мир. И когда мы говорим о Событии Христа, то источником для нас является также та великая панорама образов и имагинаций, которые нас окружают, когда мы обращаем взор на происшедшее в начале нашей эры. И то, что является нам самим, можно сравнить с образами и имагинациями, описываемыми нам в Евангелии от Луки. И этот цикл докладов должен показать нам, как выглядят имагинативные образы, обретаемые современным человеком, рядом с описаниями, которые нас встречают в Евангелии от Луки.

Поистине, для духовного исследования, направленного на события прошлого, есть лишь один источник - и он не во внешних документах. Ни камни, выкапываемые нами из земли, ни документы из архивов, ни то, что написали историки, под действием инспирации или нет, - все это не источники для духоведения. Наш источник это то, что мы можем прочесть в непреходящей хронике, - в Акаша-хронике. Это дает нам возможность без внешних документов познать то, что произошло.

Так современный человек может выбрать два пути, чтобы получить весть о прошлом. Он может взять исторические свидетельства, если он хочет узнать что-нибудь о внешних событиях, или религиозные свидетельства, если он хочет узнать что-нибудь о духовных отношениях. Или он может спросить: "Что могут сказать те, которые сами для своего духовного ока раскрыли Акаша-хронику, в которой непреходящими письменами обозначено все, что когда-либо произошло в развитии вселенной, Земли и человека?".

Человек, поднявшийся в сверхчувственные миры, постепенно учится читать эту хронику. Это необыкновенное письмо. Представьте, что перед вашим духовным оком возникает ход событий так, как они протекли; представьте, что перед вашими глазами как в туманном образе возникает Кесарь Август со всеми его деяниями; все, что тогда случилось, является перед вашим духовным оком. Так является оно перед духоиспытателем, и ежечасно он может познать новое. Ему не надо внешних свидетельств. Ему надо лишь обратить взор на определенную точку становления мира или человечества, и перед его глазами в духовном образе встанут происшедшие события. Так может духовный взор проникать в прошлое, и то, что он там видит, обозначают как результат духовного исследования.

Что же произошло в те времена, с которых начинается наша эра? Увиденое духовным взором, может быть сравнено с тем, что нам говорит, например, Евангелие от Луки. И духоиспытатель познает, что тогда жили такие духовидцы, которые видели то, что было в прошлом; и мы можем сравнить, как то, что они могут передать нам как свое настоящее, относится к тому, что может увидеть взор, обращенный на Акаша-хронику того времени.

Нам нужно все снова и снова проникаться душой, что мы черпаем не из древних памятников, а из самого духовного исследования и что почерпнутое из духовного исследования мы заново разыскиваем в древних памятниках. Благодаря этому древние памятники обретают повышенную ценность, и мы можем судить об истинности того, что в них содержится, из нашего собственного исследования. Через это они возрастают как выражение истины, ибо мы сами можем познать истину. Нельзя высказывать вещи, подобные вышеописанным, без того, чтобы одновременно не указать, что это чтение в Акаша-хронике не так легко, как созерцание событий в физическом мире. Мне хотелось бы на отдельном примере сделать вам более наглядным, в чем состоят известные трудности при чтении Акаша-хроники. Мне хотелось бы сделать это для вас нагляднее на примере самого человека

Из элементарной антропософии мы знаем, что человек состоит из физического, эфирного и астрального тел и Я. Трудности начинаются с того момента, когда человека рассматривают уже не только на физическом плане, а поднявшись в духовный мир. Имея перед собой человека физически, вы имеете перед собой единство его физического, эфирного, астрального тел и Я; так происходит при рассмотрении человека в его дневном бодрствовании. Когда же для его наблюдения по необходимости приходится подниматься в высшие миры, в этот момент и начинаются трудности. Когда мы, например, ночью, желая видеть всего человека, должны подняться в мир имагинативного, если мы хотим видеть астральное тело, которое тогда вне физического, то мы имеем существо человека разделенным на два отдельных друг от друга члена.

То, что я сейчас описал, хотя и редко случается, ибо наблюдение человека до известной степени еще легко, но из этого вы можете представить себе, в чем трудность. Представьте себе, что некто входит в помещение, где спит группа людей. Если он ясновидящий, он видит лежащие в постели физическое и эфирное тела, а восходя ясновидчески, он видит астральные тела. Но астральный мир есть мир взаимопроникновения. В нем астральные тела проходят друг сквозь друга. И хотя с опытным ясновидящим это не легко случается, но все же может случиться, что глядя на группу спящих людей, он может перепутать, какое астральное тело принадлежит какому физическому. Это случается не часто, потому что это видение до известной степени принадлежит к низшим ступеням, и человек, приходящий к нему, хорошо подготовлен, как нужно различать в данном случае. Но если в высших мирах наблюдать не человека, а другие духовные существа, то эти трудности весьма возрастают. Да, они велики уже и для человека, если его рассматривать не как современного человека, а во всем его существе.

Когда вы таким образом рассматриваете ныне живущего человека, проходящего через инкарнации, вы спрашиваете себя: "Где было его Я в предшествующей инкарнации?" К его предшествующим инкарнациям вы должны прийти через деваханический мир. Вы должны быть в состоянии установить, какое Я всегда принадлежало к прежним инкарнациям данного человека, сложным образом удерживать непреходящее Я и различные его ступени здесь, на земле. Тут уже возможна ошибка, легко впасть в заблуждение, ища пребывания Я в прежних телах. Восходя в высшие миры, не так-то легко удержать все, принадлежащее человеку, принадлежащее личности, связать с тем, что обозначено в Акаша-хронике как его прежние инкарнации.

Представьте себе, что перед ясновидящим или посвященным стоит человек, например, Ганс Мюллер, и он спрашивает себя: "Каковы физические предки этого Г. Мюллера?" Предположим, что все внешние физические документы потеряны, нужно положиться лишь на Акаша-хронику, из нее он должен установить предков, дабы посмотреть, как развивалось физическое тело по наследственной линии. Затем может возникнуть вопрос: "Какими были прежние инкарнации этого человека?". Тогда посвященный должен идти совсем другим путем, нежели когда он шел к физическим предкам человека. Ему, может быть, придется проследить вспять много времени, если он хочет прийти к прежним воплощениям этого Я. Вы уже имеете два течения: ни физическое тело, находящееся перед нами, не является совсем новым созданием, ибо оно происходит по физической линии наследования от предков, ни Я не есть совсем новое создание, ибо оно слагается из прежних воплощений.

Но то, что имеет значение для физического тела и для Я, то имеет значение и для промежуточных членов - эфирного и астрального тел. Я вам рассказывал, как эфирное тело тоже не является совершенно новым созданием, но оно может пройти известный путь через различные формы. Эфирное тело Заратустры снова появилось в эфирном теле Моисея; это то же самое эфирное тело.* (*В докладе "Реинкарнация и карма", прочитанном 3 февраля 1909 г. в Базеле; сохранились только отрывочные заметки (напечатаны в "Принципе духовной экономии в связи с вопросами перевоплощения" - GA, том 109)). И если теперь изучать только физических предков Моисея, то получишь одну линию, если же изучать предков эфирного тела Моисея, то получишь другую линию: придешь к эфирному телу Заратустры и другим эфирным телам.

Так же как для физического тела нужно исследовать совершенно другие течения, чем для эфирного тела, так же и для астрального тела. От каждого члена человеческой природы можно прийти к различным течениям. Можно сказать: эфирное тело есть эфирное перевоплощение эфирного тела, которое было в совершенно другой индивидуальности, вовсе не в той же самой, в которой было раньше воплощено Я. То же можно сказать и об астральном теле.

Когда мы поднимаемся в высшие миры, чтобы изучить человека в его прежних членах, то там отдельные течения расходятся друг с другом. Одно ведет по одному направлению, другое - по другому, и мы приходим к весьма сложным процессам в духовном мире. Если кто-нибудь хочет полностью понять человека с точки зрения духовного исследования, то он должен его описывать не просто как потомка его предков, что его эфирное тело унаследовало от того или другого существа или его астральное тело от того или другого существа, но он должен описать, как прошли свой путь все эти четыре члена, пока они полностью не воссоединились теперь в данном человека. Это нельзя сделать сразу. Можно, например, проследить путь, совершенный эфирным телом, и прийти к важным заключениям. А другой человек может проследить путь астрального тела. Один может придать больше значения эфирному телу, другой - астральному и сообразно с этим составить свои описания. Для того, кто не принимает во внимание всего, что говорят ясновидящие о конкретном существе, совершенно все равно, говорит ли один одно, а другой - другое; ему будет казаться, что всегда описывается то же самое. Для него тот, кто описывает физическую личность, будет говорить то же самое, что и тот, кто описывает эфирное тело; он всегда будет думать, что описывается личность Г. Мюллера.

Все это может дать вам картину всей сложности отношений, встречающих нас, когда мы с точки зрения исследования ясновидящего, посвященного хотим описать сущность какого-либо явления мира, будь то человек или иное существо. То, что я теперь сказал, должно быть сказано; из этого вы можете усмотреть, что лишь самое обширное, многостороннее исследование в Акаша-хронике может выявить перед нашим духовным взором какое-нибудь существо.

То Существо, Которое предстоит перед нами так же и в том духе, как Оно описано в Евангелии от Иоанна, Которое стоит перед нами со Своим Я, - безразлично, до или после Иоаннова Крещения; говорим ли мы о Нем как об Иисусе Назорее до крещения или как о Христе после Иоаннова Крещения, - Оно стоит перед нами со Своим Я, астральным, эфирным и физическим телами. Полностью описать Его мы можем только с позиции Акаша-хроники, проследив пути, которыми в развитии человечества прошли эти четыре члена тогдашнего существа Христа Иисуса. Лишь тогда мы можем их правильно понять. Здесь необходимо всеобъемлющее понимание сообщений о Христовом Событии с точки зрения современного духовного исследования, когда надо пролить свет на то, что кажется нам противоречивым в четырех Евангелиях.

Современное, чисто материалистическое исследование не может видеть высокой ценности, истинной ценности Евангелия от Иоанна, ибо оно не может понять того, что высокий посвященный видит иначе, глубже, чем другие. Для трех других, синоптических Евангелий, те, которым не кажется правомерным Евангелие от Иоанна, пытаются создать род созвучия между ними. Создать созвучие будет весьма трудно, если в основании лежат лишь внешние, материальные события. Ибо то, что в завтрашнем докладе будет для нас особенно важным - рассмотрение жизни Иисуса из Назарета до крещения Иоанном, - описано двумя евангелистами: автором Евангелия от Матфея и автором Евангелия от Луки. Для поверхностного материалистического способа исследования здесь есть различия, ни в чем не уступающие тем, которые существуют между Евангелием от Иоанна и тремя другими.

Рассмотрим факты. Автор Евангелия от Матфея говорит, что рождение создателя христианства было предвозвещено, что это рождение происходит, что волхвы, увидавшие звезду, приходят с Востока, что звезда вела их до места, где родился Спаситель, что это привлекло внимание Ирода и что, чтобы скрыться от избиения вифлеемских младенцев, совершенное по приказанию Ирода, родители Спасителя с Младенцем бегут в Египет. Когда Ирод умирает, Иосифу - отцу Иисуса - открывается, что он может вернуться; он возвращается, но из страха перед наследником Ирода идет не в Вифлеем, а в Назарет. Не буду сегодня касаться предсказания о Крестителе. Сегодня я хочу обратить внимание на то, что, сравнив Евангелия от Луки и от Матфея, мы найдем совершенно различное предвозвещение Иисуса из Назарета: один раз - Иосифу, другой раз - Марии.

Из Евангелия от Луки видно, что родители Иисуса из Назарета всегда жили в Назарете и лишь случайно пошли в Вифлеем для переписи. Пока они пребывали там, родился Иисус. Затем, через восемь дней, следует обрезание - ничего не говорится о бегстве в Египет, - а через немного времени ребенок приносится в храм; как видно, была по обычаю принесена жертва, и затем родители с младенцем возвращаются в Назарет и там живут. Затем нам рассказывается примечательный эпизод: как двенадцатилетний Иисус, при посещении Его родителями Иерусалима, остался во храме, как они Его искали и нашли в храме среди тех, кто излагал Писания, как Он выступил перед ними как знаток Писания, каким Он выглядел разумным и мудрым в кругу книжников. Затем говорится, что они снова взяли Отрока домой, как Он возрастал, и более мы не слышим о Нем ничего примечательного вплоть до Крещения Иоанном.

Мы имеем две истории Иисуса из Назарета до принятия им Христа. Тот, кто хочет их соединить, тот должен прежде всего спросить себя, как он соединит рассказ о том, что сразу после рождения Иисуса родители принуждены были бежать с ним в Египет и затем снова вернулись, как он соединит это, следуя обычному материалистическому пониманию, с принесением младенца во xpak, согласно Луке?

То, что для физического понимания кажется полным противоречием, является для нас правильным и верным в свете духовного исследования. Верно и то, и другое, хотя в физическом мире оно является кажущимся противоречием. Именно три синоптических Евангелия должны были бы пробудить людей к духовному пониманию фактов становления человечества. Люди должны увидеть, что ничего не достигается тем, когда в таких памятниках опускают кажущееся противоречие или говорят о "вымысле", когда не справляются с реальностями.

Евангелие от Иоанна не давало повода говорить подробно о событиях до Иоаннова Крещения, о проникновении Сущности Христа в три тела Иисуса Назорея. И многие важные загадки сущности Христианства разрешатся для нас именно сейчас, потому что на этот раз мы услышим исследование из Акаша-хроники того, каким было существо Иисуса Назорея, пока Христос не принял три его тела.

Завтра мы начнем с исследования из Акаша-хроники существа и жизни Иисуса Назорея, а затем спросим себя, как относится то, что мы узнаем из этого источника, к тому, что описано нам в Евангелии от Луки как исходящее от тех, которые тогда были "личнозрящими"* или "служителями Слова". (*Лк. 1,2: "Как передали нам то бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова". Оче-видец = Augen-Zeuge (свидетель) дugen = zeugen = зачинать = совокупляться = смотреть "обладать" (присваивать себе) себя - зрящий [лично] То есть, "я-видящие" и "ясно-видящие" (Посвященные) (Прим. пер.).)

ВТОРОЙ ДОКЛАД. Базель, 16 сентября 1909 г.

На протяжении разных эпох развития христианства Евангелие от Иоанна было тем памятником, который всегда производил глубочайшее впечатление на всех, искавших особого, углубления внутреннего погружения в христианское мировое течение. Оно служило источником для всех христианских мистиков, которые стремились пережить то, что изображено в Евангелии от Иоанна в личности и сущности Христа Иисуса.

Иначе ставило себя христианское человечество в различные века по отношению к Евангелию от Луки. Это, в сущности, с другой точки зрения всецело соответствует уже вчера намеченной разнице между Евангелием от Иоанна и Евангелием от Луки. Если Евангелие от Иоанна было в определенном отношении провозвестием для мистиков, то Евангелие от Луки всегда служило родом назидательного чтения для всех вообще, для тех, кто могли достигать сферы христианских ощущений, исходя из простодушия и сердечной невинности. Как душеспасительное чтение проходит Евангелие от Луки через рубежи времен. Для всех отягченных горем и болезнями оно всегда было источником внутреннего утешения, потому что в нем возвещается так много о великом Утешителе и Благодетеле человечества, о Спасителе трудящихся и обремененных. Оно было книгой, к которой обращались особенно те. кто хотел проникнуться христианской любовью, потому что более, чем в каком-либо ином христианском памятнике, в Евангелии от Луки описывается сила и проникновенность любви. И те, которые так или иначе сознавали, что обременили сердце грехом (а это, в сущности, касается всех людей), всегда находили и назидание, и утешение, и возвышение обремененной души, когда они обращали взоры на Евангелие от Луки и его благовестие. И они могли сказать себе: "Иисус Христос пришел не только для праведных, но и для грешников, Он сидел за одним столом с грешниками и мытарями". Если для того, чтобы дать воздействовать на себя Евангелию от Иоанна, нужно высокое подготовление, то про Евангелие от Луки можно сказать, что нет души настолько неразвитой и незрелой, чтобы на нее не могло в полной мере воздействовать все тепло, излучающееся из Евангелия от Луки.

Оно издавна было книгой для всех, на которую могли опереться и детски простодушные. Все то, что в человеческой душе остается детским, начиная с самой ранней жизненной поры и вплоть до последней ступени старости, - все это всегда чувствовало влечение к Евангелию от Луки. И прежде всего, то, что из христианских истин было воплощено в образы, что было взято искусством из христианских истин в качестве сюжета, - многое, конечно, проистекло из других Евангелий, - но что в искусстве, в живописи все же самым проникновенным образом говорило человеческому сердцу, мы находим в составе Евангелия от Луки и оттуда уже вливающимся в искусство. Все глубокие отношения между Христом Иисусом и Иоанном Крестителем, столь многократно изображаемые в произведениях искусства, имеют своим источником эту непреходящую книгу - Евангелие от Луки.

Тот, кто с этой точки зрения даст воздействовать на себя этому памятнику, найдет, что он от начала до конца словно пропитан принципами любви, сострадания, простодушия, даже до известной степени детскости. И где же еще проявится так тепло эта детскость, как не в истории детства Иисуса из Назарета, которую нам дает автор Евангелия от Луки! Почему это так, станет ясно, когда мы постепенно глубже проникнем в эту замечательную книгу.

То, что я скажу сегодня, может быть, покажется слушавшим другие мои доклады об этом предмете противоречием. Но в ближайшие дни оно будет приведено в соответствие с тем, что я раньше говорил о Христе Иисусе и Иисусе из Назарета. Нельзя сразу дать весь сложный объем истины, и сегодня мы укажем на одну из сторон христианской истины, которая находится в кажущемся противоречии с той частью истины, о которой я говорил раньше. Будут развиты отдельные направления истины и затем будет показано, что они вполне гармоничны и созвучны между собой. В разных циклах, в которых до сих пор исходной точкой намеренно бралось Евангелие от Иоанна, я мог указать, естественно, лишь на часть истины, но она все же остается истиной, и это мы увидим в ближайшие дни. Сегодня мы рассмотрим часть христианской истины, являющейся для большинства непривычной.

В Евангелии от Луки одно чудесное место повествует о том, что пастухам на поле явился Ангел, который возвестил им, что родился "Спаситель Мира". И затем говорится, что к этому Ангелу после его возвещения присовокупилось "многочисленное небесное воинство". (Лк. 2, 13). Представьте себе картину: пастухи глядят ввысь, и им является нечто вроде "отверстого неба", и перед ними в могучих образах появляются существа духовного мира. Что возвещается пастухам?

То, что возвещается, облекается в монументальные слова, произносимые на всем протяжении человечества и ставшие рождественским речением. Если их правильно передать, они гласят приблизительно так:

"Небесные существа открываются с высей, дабы мир господствовал внизу на земле среди людей, проникнутых доброй волей" (Лк. 2, 14). (*Синодальный перевод: "Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!" (Лк. 2, 14)).

Слово "слава", которым передается обыкновенно это место, является совершенно неверным переводом.* Он должен звучать, как я сейчас сказал. Тут должно быть дано резко подчеркнутым, что видимое пастухами есть проявление духовных существ и что оно происходит именно в тот момент для того, чтобы воцарился мир в человеческих сердцах, проникнутых доброй волей.

В этих правильно понятых словах заключено многое из тайн христианства, как мы это увидим. Но необходимо многое, чтобы внести свет в эти слова, ставшие парадигмой. Нужно попытаться прежде всего рассмотреть сообщения, получаемые из Акаша-хроники путем ясновидения. Надо сперва посмотреть открытым духовным оком на то время, в которое вступает для человечества Христос Иисус, и затем спросить себя: "Как представляется то, что тогда духовно вступило в земное развитие, если мы его проследим во всем его историческом становлении, если мы спросим: откуда оно пришло?".

Тогда в человечество влилось нечто, что представляет собой как бы слияние духовных потоков из различнейших направлений. В многочисленных странах земли выступали в течение времен самые разнообразные мировоззрения. Все это слилось тогда в Палестине и нашло тем или иным образом свое выражение в этих палестинских событиях, так что мы можем спросить: "Куда направляются потоки, которые мы видим точно слившимися в средоточии палестинских событий?".

Мы сказали, что через Евангелие от Луки дано имагинативное познание, приобретаемое в образах. В только что приведенных словах перед нами предстает образ того, как пастухам с высей дается откровение небесных существ: образ одного духовного существа - Ангела, а затем ангельского воинства. Как видит ясновидящий и в то же время посвященный в тайны бытия человек этот образ, который он во всякое время может воссоздать, оглядываясь на Акаша-хронику? Что предстало тогда перед пастухами? Что содержит в себе это ангельское воинство и откуда оно появилось?

В этом образе показано одно из великих духовных течений, прошедших через развитие человечества, поднимавшееся все выше и выше, так что во времена палестинских событий оно могло только с духовных высот светить на землю. Через прочтение в Акаша-хронике "откровения ангельского воинства" мы будем приведены назад к одному из величайших духовных течений в развитии человечества, которое под конец, перед появлением на земле Христа Иисуса, было уже несколько веков распространено как "буддизм". Тот, кто, исходя из откровения, данного пастухам, будет через Акаша-хронику исследовать предшествующие времена человечества, тот будет приведен (как бы странно это ни звучало) к тому, что было "просветлением" великого Будды. То, что воссияло людям в Индии, что там некогда всколыхнуло души и сердца в качестве великого мировоззрения религии, сострадания и любви, и что еще и ныне служит духовной пищей большей части человечества - это проявилось вновь в откровении, данном пастухам. Ибо и это должно было влиться в Палестинское откровение. Мы сможем понять то, что нам говорится в начале Евангелия от Луки, лишь тогда, когда мы - опять-таки с позиций духовнонаучного исследования - оглянемся на то, чем был Будда для человечества и чего достигло откровение Будды в ходе развития человечества. Мы должны уяснить себе следующее.

Когда за пять-шесть веков до нашей эры на далеком Востоке родился Будда, в нем проявилась индивидуальность, которая очень, очень часто перевоплощалась и благодаря этому поднялась до высокой ступени человеческого развития. Будда смог стать тем, кем он был, только потому, что он в своих прежних инкарнациях, в высшем смысле слова, достиг уже очень, очень высокой ступени развития. Ту ступень развития какого-либо существа во вселенной, которой достиг Будда, обозначают восточным выражением как ступень "Бодхисатва (Bodhisattva)". Сущность Бодхисатв уже была освещена в разных циклах докладов. В цикле "Духовные иерархии и их отражения в физическом мире", Дюссельдорф, апрель 1909 г., показал, в каком отношении находятся Бодхисатвы ко всему космическому развитию; в Мюнхене в цикле "Восток в свете Запада", август 1909 г., я смог на это указать с другой точки зрения. Сегодня опять потребуется обсудить сущность Бодхисатв еще с другой точки зрения. Постепенно будет найдено созвучие этих отдельных истин.* (*См. GA, том 110 и том 113 соответственно.)

Тот, кто стал Буддой, должен был сперва быть Бодхисатвой. Это есть предыдущая ступень индивидуального развития к Будде. Теперь нам надо провести перед глазами существо Бодхисатв с точки зрения развития человечества. Последнее можно понять, только когда основательно обдумывают развитие человечества с точки зрения духовной науки.

То, на что способны люди в какое-либо время, что в них развито из способностей, - было не всегда. Близоруко то рассмотрение, которое не может заглянуть дальше собственной эпохи и верит тому, что уже в древности существовали Те способности, которыми люди обладают теперь. Человеческие способности, то что люди осознают, знают, могут делать, - это все меняется от одной эпохи к другой. Теперь человеческие способности развиты настолько, что человек разумом может познать то или иное, он может познать умом, что нравственно и что безнравственно, что логично или нелогично. Но было бы ошибкой полагать, что вти способности были присущи человеческой природе всегда. Они появились, постепенно развиваясь. То, что человек может сегодня через собственные способности, должно было ему быть сказано существами (как ребенку родителями), которые, хотя и были воплощены среди людей, но благодаря своим духовным способностям были более высоко развиты и в мистериях общались с божественно-духовными сущностями, стоявшими над ними. Такие индивидуальности существовали всегда. Прежде, чем люди приобрели, например, дар логического мышления, они должны были слушаться известных Учителей, которые 1оже могли мыслить логически не путем известных способностей, развивающихся в физическом теле, а благодаря тому, Что они в мистериях общались с божественными духовными Существами, находившимися в более высоких областях. Существовали Учителя, учившие логике, нравственности, исходя из откровений, получаемых ими из более высоких миров Прежде, чем люди сами, путем своей земной природы, стали В состоянии мыслить логически или находить нравственное. Известная категория таких существ, которые, хотя и воплощены в физическое тело, но общаются с божественно-духовными существами для того, чтобы принести и сообщить людям взятое от них, и есть Бодхисатвы. Это воплощенные в Человеческом теле существа, которые благодаря своим способностям поднимаются до общения с божественно-духовными существами.

И прежде чем Будда стал "Буддой", он был именно Бодхисатвой, т. е. индивидуальностью, которая в мистериях имеет возможность общения с высшими, божественно-духовными существами. Сущность, являющаяся Бодхисатвой, в отдаленной древности земного развития получала определенную миссию в более высоких мирах и затем она выполняла эту миссию.

Если это применить к Будде, то он в качестве Бодхисатвы имел определенное задание. Когда Земля находилась в более ранних стадиях развития, еще до атлантического и лемурийского времени, тогда та сущность, которая в VI в. до н. э. была воплощена как Будда, получила определенную миссию. И Будда ее выполнял. На протяжении всех времен он должен был действовать из эпохи в эпоху и каждый раз сообщать земному развитию человечества столько, сколько оно могло воспринять в данное время. Поэтому для каждого Бодхисатвы существует время, когда он со своей прадревней миссией достигает определенной точки, где то, чему он мог дать влиться в человечество "сверху", становится собственной человеческой способностью. То, что является сегодня человеческой способностью, было раньше способностью божественно-духовных сущностей, и Бодхисатвы приносили ее из духовных высот на землю. Такой духовный миссионер подходит к точке, где может себе сказать: "Я выполнил свою миссию, человечеству дано то, к чему оно подготовлялось в продолжение долгих времен". И тогда Бодхисатва может стать Буддой. Это значит, что для него наступает такое время, когда он в качестве сущности с той миссией, которую мы только что охарактеризовали, не нуждается больше в воплощении в физическом человеческом теле, когда он в последний раз еще воплощается в таком теле и когда ему затем уже больше не надо воплощаться в качестве такого миссионера. Подобное время наступило для Будды. То, что ему раньше приходилось творить, приводило его все снова и снова вниз, на землю. Но в то время, когда для него наступило просветление Будды, для него как Бодхисатвы наступило последнее воплощение. Он, наконец, вошел в такое человеческое тело, которое развило в высшей степени те способности, которым прежде приходилось учить сверху и которые потом постепенно должны были стать собственными человеческими способностями.

Если такой Бодхисатва путем своего прежнего развития достиг того, что создал такое совершенное человеческое тело, которое может развить способности, стоящие в связи с миссией Бодхисатвы, то тогда ему не надо больше воплощаться. Тогда он парит в духовных областях, направляя людей и помогая им, и уже оттуда действует на человечество. И тогда людям ставится задача развить дальше то, что раньше к ним притекало с небесных высот, и сказать себе: "Мы должны теперь так развиваться, чтобы выработать те способности, полное достижение которых мы в первый раз видим в той инкарнации, которая была достигнута способностями Бодхисатвы, и которые выступили в Будде". И когда существо в череде эпох действовавшее как Бодхисатва являет себя человеком, совершенно индивидуальным человеком, воспринявшим в свою человеческую природу все, что ранее притекало С небесных высот, дабы в единичном человеке явлены были возможности Бодхисатвы, - это значит быть Буддой. Это и явил в себе Будда. Если бы Бодхисатва раньше отошел от своей миссии, то люди лишились бы части в притекающих к ним с высот определенных способностей. Но после того, как развитие продвинулось так далеко вперед, что эти способности смогли существовать на земле в конкретной человеческой индивидуальности, была создана почва для зародыша того, что люди смогут в будущем сами развивать в себе эти способности. Таким образом, индивидуальность, развившаяся ранее как Бодхисатва, и которая, будучи Бодхисатвой, не вполне входила в человека, но восходила до небесных высот, один раз совершенно входит в человека, так что совершенно поглощается этим воплощением. Но затем она снова уходит. Ибо теперь - с этой инкарнацией Будды - человечеству дана известная сумма откровений, которые теперь должны развиваться сами внутри человечества. Поэтому существо Бодхисатвы, ставшего Буддой, должно уйти с земли в известные духовные высоты, пребывать там и направлять дела человечества оттуда, где ее может узреть только определенная ясновидческая способность.

Какое же задание имела та чудесная, та могучая, великая индивидуальность, которую обычно называют Буддой? Если мы хотим по-настоящему узнать задачу, миссию Будды в смысле подлинной эзотерики, мы должны сказать себе следующее. Вся познавательная способность человечества развивалась постепенно, но в атлантическое время значительная часть человечества могла ясновидчески видеть в духовных мирах; известные остатки древнего ясновидения существовали и в поелеатлантическом времени. В древнеиндийское время, в праперсидское время, египетско-халдейское, вплоть до греко-латинского времени мы нашли бы очень много людей, гораздо больше, нежели мнится современным людям, обладающих наследственным даром древнего ясновидения, которым был открыт астральный план, которые могли видеть в сокровенных глубинах бытия. Еще в греко-латинское время видеть эфирное тело человека было для большей части людей чем-то совершенно обычным, а именно: видеть головную часть человека, окруженную эфирным облаком, которое, правда, постепенно скрылось внутри головной части.

Но человечество должно было возвыситься до такого познания, которое постепенно стало совершенно чувственным и приобретается внешними чувствами и теми духовными способностями, которые направлены на внешние чувства. Человек должен был постепенно совершенно выйти из духовного мира и вступить лишь в чувственное рассмотрение, в рассудочное, логическое мышление. Он должен был постепенно достичь этого неясновидческого познания, пройти через него для того, чтобы в будущем снова достичь ясновидческого познания, но уже соединенного с тем, что человек приобрел себе в смысле чувственного и рассудочного познания.

Сейчас мы живем в такое время, что оглядываемся на прошлое, в котором люди обладали ясновидением, и заглядываем в будущее, когда люди снова будут обладать им. Но в нашем промежуточном периоде большинство людей обречено на то, чтобы воспринимать чувствами и понимать разумом и рассудком. Конечно, существует известная высота чувственного воззрения и рассудочного познания. Однако всегда существуют та или иная степень познания. Один так проходит в данной инкарнации свою земную жизнь, что мало вникает в то, что является нравственностью, так, что мало развивает в себе сострадание к ближним; такой человек стоит на низкой нравственной ступени. Другой мало развивает свои интеллектуальные силы - это человек низкой интеллектуальной ступени. Но эти интеллектуальные познавательные силы могут подняться до высокой ступени. От человека малонравственного или малоинтеллектуального до такого, которого мы в смысле Фихте называем нравственным гением и который развивается до высочайшей нравственной фантазии, есть всевозможные промежуточные ступени; и мы можем развиваться до высоты человеческого совершенствования современности, не имея ясновидческих сил, а лишь путем облагораживания сил, которыми располагает обыкновенный человек. В ходе земного развития человечество сперва должно было достичь этих ступеней. То, что сегодня познается человеком до известной степени через собственный ум, чего он достигает путем собственной нравственной силы, этого не мог бы достичь человек древности тем же путем и понять то, что нужно иметь сострадание к горю и страданиям другого человека. Сегодня можно сказать, что здоровое нравственное чувство приходит к этому взгляду и без ясновидения, и люди смогут все больше возвышаться до понимания того, что высшая добродетель есть сострадание и что без любви человечество не смогло бы продвинуться вперед. Человеческое нравственное чувство сегодня может это познать, и это познание будет все больше расширяться. Но оглянемся на те времена, когда нравственное чувство было таково, что не могло само этого понять.

Были времена, когда люди сами никогда не могли бы понять, что сострадание и любовь могут иметь отношение к высочайшему развитию человеческой души. Поэтому в людей должны были воплощаться такие духовные сущности, как, например, Бодхисатвы, получавшие откровения из более высоких миров о действенной силе сострадания и любви, и которые могли сказать людям, как им поступать в любви и сострадании, потому что люди тогда не настолько созрели, чтобы понимать это собственными силами. То, что сегодня люди, исходя из личной силы, признают за высокую добродетель, сострадание и любовь, то, до чего возвышается нравственное чувство, - этому на протяжении целых эпох приходилось учить с небесных высот. И Учителем любви и сострадания в те времена, когда люди сами еще не постигали природы сострадания и любви, был этот Бодхисатва, который затем в последний раз воплотился в Гаутаме Будде.

Он раньше был тем Бодхисатвой, который был Учителем любви и сострадания, и всего того, что находится в связи с этим.

Он был им на протяжении тех эпох, когда люди по природе своей были еще ясновидящими. Он воплощался как Бодхисатва в таких ясновидческих человеческих телах. И когда он затем воплотился как Будда и ясновидчески увидел свои более ранние воплощения, тогда он мог сказать, как чувствовала себя душа, когда заглядывала в глубины бытия, скрытые призрачностью чувственного. Этой способностью он обладал в прежних воплощениях, и с этой способностью он родился в роду Шакья; из этого рода происходил отец Гаутамы Суддходана. При своем рождении Гаутама Будда был еще Бодхисатвой. Это значит, что он явился в виде сущности, до которой он развился в прежних инкарнациях. Тот, которого обычно называют Буддой, родился от своего отца Суддходаны и матери Махадеви как Бодхисатва и поэтому ребенком обладал высокой степенью ясновидения и мог заглядывать в глубины бытия.

Это "заглядывание" в ходе развития человечества приняло постепенно совершенно особые формы. То, что оставалось, например, в виде унаследованного остатка древнего смутного ясновидения, не было его лучшей частью, потому что миссией земного развития человечества было постепенно отступать от этого дара. Лучшие части ясновидения были утеряны первыми То, что осталось, было во многом низшее видение в астральном мире, именно видение тех демонических сил, которые притягивают человека в его желаниях и страстях в низшую сферу. Путем посвящения мы можем взирать в духовный мир и можем видеть те силы и сущности, которые связаны с лучшими чувствами и ощущениями человечества; но мы видим также и те духовные силы, которые стоят за разнузданной страстью, за дикой чувственностью, за разъедающим эгоизмом. То, что в широких кругах сохранилось у людей (не для посвященных, но для большего числа людей), это именно и было видение этих демонических сил, стоящих за влекущими вниз страстями. Тот, кто вообще видит в духовном мире, может, конечно, все видеть сам. Это зависит от развития человеческих способностей; человек не может достичь одного без другого.

Будда в качестве Бодхисатвы должен был воплотиться в человеческом теле, которое было организовано так, как были организованы в то время человеческие тела вообще. Он воплотился в теле, давшем ему способность глубоко взирать в астральные подосновы бытия. Уже ребенком он обладал способностью видеть все те астральные силы, которые лежат в основе диких, разнузданных страстей снедающей алчной чувственности. Его охраняли от знакомства с внешним миром с его физической пагубой, с его муками и страданиями. Заключенный во дворце отца, оберегаемый от всего, его баловали и нежили, исходя из того предрассудка, что этого требовал его сан царского сына. Но благодаря этой отрешенности его внутренняя сила видения тем более проявила себя. В то время как его заботливо охраняли и удаляли от него все, что напоминает о болезни и страданиях, его духовное око в этой отрешенности было открыто для астральных образов. Вокруг него носились тогда астральные образы всего того, что может увлечь человека посредством диких страстей.

Из экзотерических сообщений биографии многого нельзя понять, если нет проникновения в эзотерические глубины. И меньше всего из таких сообщений можно понять жизнь Будды. Кажется странным, когда ориенталисты и другие исследователи жизни Будды находят описание того, что Будду во дворце окружали "10000 танцовщиц и 84000 жен". Даже книги, которые можно купить за несколько копеек, уже отмечают это теперь, хотя незаметно, что их особенно удивляет такой гарем. Что же это означает? Этим указывается на то, что Будда переживал астральное видение в той мере, которую только может выдержать человеческое сердце. Этим указывается на то, как он с детства, хотя и не переживал имевшегося вовне, в физическом человеческом мире, горя и боли, так как вначале его от этого оберегали, видел все это в образе духовных действий в духовном мире; видел, потому что был рожден в теле, какое могло рождаться в те времена. Но он с самого начала был неуязвим, укреплен и возвышен над всем тем, что окружало его под видом ужаснейших призраков, потому что в своих прежних инкарнациях он поднялся до высоты Бодхисатвы. Так как Будда в качестве индивидуальности Бодхисатвы жил в этой человеческой инкарнации, его влекло в мир, чтобы увидеть то, на что ему указывал каждый отдельный образ астрального мира, окружавшего его во дворце, побуждая его выйти и увидеть свет, покинуть, можно сказать, свою тюрьму. Это было движущей силой в его душе, потому что в нем как в Бодхисатве жила высокая сила духа, которая находится в связи с миссией, данной ему: учить человечество всей силе сострадания и любви и всему, что с этим связано. Для этого он должен был сам узнать в мире это человечество, увидеть его в том мире, в котором оно может пережить учение о сострадании и любви, исходя из моральных побуждений. Он должен был узнать человечество в физическом мире, должен был подняться от Бодхисатвы к Будде как человек среди людей. Сделать это он смог, только отказавшись от способностей, оставшихся в нем от прежних инкарнаций при нисхождении на физический план, и там так жить с людьми, чтобы среди этого человечества стать примером, идеалом, прообразом развития именно этих охарактеризованных свойств.

Для того, чтобы в этом смысле стать из Бодхисатвы Буддой, необходимы отдельные промежуточные ступени развития. Это происходит не за один день. Его влекло прочь из дворца. Легенда говорит, что когда он однажды вырвался из своего дворца-тюрьмы, он встретил старика. До тех пор он был окружен образами юности, он должен был думать, что существует лишь цветущая сила юности. В старике он узнал существование того, что на физическом плане отображается как возраст. Потом он встречает больного, затем труп, т. е. смерть на физическом плане. Все это выступает перед его душой теперь, когда он действительно мог охватить взором физический план. Для того, кем, собственно, является Будда, очень показательно следующее место в легенде (которая и здесь опять правдивее всякой науки): он выехал из дворца на лошади, которая так была опечалена тем, что он хочет покинуть все то, для чего родился, что с горя умирает, а затем в качестве духовной сущности остается в духовном мире. В этом образе выражена глубокая истина. Я не могу сегодня подробно объяснить, почему в качестве образа человеческой духовности здесь приведена именно лошадь; напомню лишь о Платоне, говорящем о лошади, которую он держит под узды, когда он хочет употребить образ для известных человеческих способностей, данных свыше, еще не развитых из внутренней сущности человека. Когда Будда выходит из дворца, то он оставляет те способности, которые не развились из внутренней сущности человека, оставляет их в духовных мирах, откуда они всегда его вели. На это и делается намек в легенде о лошади.

Но лишь постепенно может Будда стать тем, кем должен стать в течение своей последней земной инкарнации. Ведь он должен теперь на физическом плане познать то, чему он как Бодхисатва научился путем духовного видения. Так он сперва знакомится с двумя учителями. Один из них - представитель того древнеиндийского мировоззрения, которое называется философией Санкхья, другой - представитель философии Йоги. Будда погружается в то, что они могут ему дать, он живет в этом, потому что, будь то какая угодно высокая сущность, ей все же приходится узнать то внешнее, что человечество уже завоевало себе, хотя Будда и может научиться этому скорее других. Бодхисатва, живший приблизительно за пять-шесть веков до нашей эры, если бы родился в наше время, все же должен был бы, как дети учатся в школе, сперва познать то, что за это время произошло на земле, пока он обитал в небесных высотах. Так и Будда должен был познакомиться с тем, что произошло со времен его последней инкарнации.

И он познакомился сперва с философией Санкхья, потом - Йогой. Тогда эти мировоззрения для многих разрешали жизненные загадки, и он мог ощутить, как чувствует себя душа, дающая им воздействовать на себя.

В Санкхье он мог воспринять тонко-логическое мировоззрение; но чем больше он в него вживался, тем менее оно его удовлетворяло. В конце концов, она была как бы безжизненной оболочкой. Он чувствовал, что источник того, что ему предстояло делать в данной инкарнации, он должен искать не в традиционной философии Санкхья.

Тогда Будда углубился в философию Йоги Патанджали, искавшей соединения с божественным путем известных внутренних душевных процессов. Он воспринял ее, сделал частью своего существа, но она не удовлетворила его, потому что он понял, что она является чем-то унаследованным от древних времен, но люди должны были достичь других способностей, дойти в самих себе до нравственного развития. Он, испытав ее на собственной душе, увидел, что она не могла стать источником его миссии.

Тогда он попадает к пяти отшельникам, старавшимся путем строжайшего самовоспитания, умерщвления плоти и лишений проникнуть в тайны бытия. Будда пошел и этим путем, но и о нем понял, что в то время он не мог служить источником его миссии. Некоторое время Будда подвергал себя голоду и умерщвлению плоти и этим пробудил более глубокие силы, поднимающиеся именно тогда, когда тело ослаблено постом, и которые из глубин человеческой телесности могут быстро ввести в духовный мир. Но именно потому, что Будда достиг своей ступени развития, он убедился в безрезультатности этого голодания и умерщвления Плоти. Будучи Бодхисатвой, он, благодаря своему развитию в прежних инкарнациях, смог свое человеческое тело своего .времени довести до высшей точки развития, до которой тогда смог подняться человек. И он смог пережить то, что должен пережить человек, идущий именно этим путем к духовным высотам.

Тот, кто поднимается до известной ступени философии Санкхья или Йоги, не развив того, что прежде было пройдено Буддой, кто хочет проникнуть к чистым высотам божественного духа путем логического мышления, не достигнув сперва высоты нравственного чувства в смысле Будды, тот стоит перед искушением, через которое (в виде опыта) прошел и Будда и о котором рассказывается как об искушении демоном Мара. Тогда человек доходит до того, что его пронизывают все демоны высокомерия, тщеславия и честолюбия. Это познал Будда. Перед ним встал образ Мара - образ тщеславия и честолюбия. Но так как Будда был на высокой ступени Бодхисатвы, он узнал его и сумел защититься. Он сказал себе: "Если люди станут развиваться по древнему пути, не восприняв нового импульса в учении любви и сострадания, самостоятельного нравственного чувства, то они должны (ибо они не Бодхисатвы) подпасть демону Мара, сеющему в человеческой душе силы гордости и тщеславия". Вот что пережил в себе Будда, когда прошел вплоть до последних выводов философии Санкхья и Йоги.

Когда Будда был у монахов, он пережил и иной облик демона Мара, показывающий человеку все внешние физические богатства, "все царства мира и славу их", чтобы отвлечь человека от духовного мира. Так как этому искушению подпадают на пути самоистязания, то Будда пережил его, когда был в обители отшельников. Тогда предстал ему демон Мара, говоря: "Не покидай всего, чем ты обладал как царский сын, вернись во дворец". Обыкновенный человек не устоял бы, но Будда был так высоко развит, что мог видеть искусителя насквозь, мог пережить то, что произошло бы с человеком, стремящимся ввысь лишь путем поста и самоистязания. Сам он был огражден от этого и поэтому мог показать теперь людям ту великую опасность, которая наступила бы, если бы они пытались проникнуть в духовный мир без самостоятельного нравственного чувства, лишь путем поста и прочих внешних средств.

Итак, будучи Бодхисатвой, Будда достиг двух предельных точек человеческого развития, которых должны избегать обыкновенные люди. Переводя это на обычный человеческий язык, можно сказать: высшее знание величественно и прекрасно, но приближаться к нему нужно с чистым сердцем, с благородными чувствами, с просветленным духом, иначе тобой овладеет дьявол гордыни, тщеславия и честолюбия. Не надо искать на внешних путях - самоистязанием или постом - духовного мира, не очистив предварительно соответствующим образом свое нравственное чувство, иначе искуситель подступит с другой стороны. Вот две истины, освещающие путь человечеству от Будды вплоть до наших дней. Так передает нам Будда то, что он, еще будучи Бодхисатвой, должен был даровать людям. Ибо принести человечеству нравственное чувство, когда люди еще не были способны его развивать из собственного сердца, - это и было миссией Будды. Поэтому, когда Будда познал опасность аскетизма для человечества, он покинул отшельников, чтобы путем внутреннего погружения в те человеческие способности, что могут развиваться без изжитого наследия древнего ясновидения, найти то высшее, что когда-нибудь сможет найти себе человечество благодаря именно этим способностям.

Под деревом Боддхи на 29-м году жизни Будда, покинувший путь аскезы, познал в семидневном созерцании те великие истины, которые познает человек, когда в тихом внутреннем погружении пытается найти то, что могут ему дать теперешние человеческие способности. Он познал те великие учения, которым потом учил в так называемых "четырех истинах", и то великое учение о любви и сострадании, которому он учил в "восьмичленном пути". К этим учениям мы еще вернемся. Сегодня удовольствуемся тем, что эти учения являются описанием нравственного смысла, чистейшего учения о сострадании и любви. Они возникли тогда, когда в Индии под деревом Боддхи Бодхисатва превратился в Будду. Тогда учение о сострадании и любви впервые возникло как собственная способность человека, и с того времени люди в состоянии из самих себя развивать это учение. Вот в чем самое главное. Поэтому незадолго до смерти Будда говорит ближайшим ученикам: "Не печальтесь, что Учитель покидает вас. Я оставляю вам закон мудрости и заповеди поведения; они должны заменить вам в будущем Учителя". Иными словами: "До сих пор вас учил Бодхисатва учению любви и сострадания, теперь человечество в собственном сердце имеет то, чему его прежде учил Бодхисатва, и из собственного сердца оно сможет развить религию сострадания и любви. Теперь, исполнив свою миссию, достигнув своего последнего воплощения на земле, я могу вернуться в духовный мир".

Мы должны были оглянуться на то, что произошло за шесть веков до нашей эры, ибо, если бы мы не проследили, руководствуясь Акаша-хроникой, развития событий от Палестины до Бенаресской проповеди, мы не поняли бы пути христианства, особенно того, который так блестяще изображен автором Евангелия от Луки. С тех пор, как Бодхисатва стал Буддой, он перестал нуждаться в новом возвращении на Землю, он стал духовной сущностью, парящей в духовных мирах и оттуда воздействующей на земные события. Это было явлено, когда в древней Индии Бодхисатва после семидневного внутреннего созерцания сделался Буддой. И это было тем, чему он в разных формах учил окружавших его питомцев. Формы, в которые это выливалось, будут нас еще занимать.

Мы должны обратиться сегодня к тому, что выступило за шесть столетий до нашего летосчисления, ибо если не проследить вспять, опираясь на Акаша-хронику, развитие от палестинских событий до Бенаресской проповеди, пути христианства будут непонятны - прежде всего путь, столь возвышенным образом описанный автором Евангелия от Луки. С тех пор как Бодхисатва стал Буддой, ему больше нет нужды возвращаться на землю; с тех пор он - духовное существо, парящее в духовных мирах и оттуда проникающее вовсе происходящее на земле. И когда подготавливалось наиважнейшее событие на земле и пастухи были на поле, им явилась с духовных высей некая индивидуальность и возвестила им то, что описано именно в Евангелии от Луки: И приступило к Ангелу многочисленное небесное воинство. Кто это был?

Тот, кто в этом образе предстал перед пастухами, был просветленный Будда, Бодхисатва древних времен, в своем духовном облике, т. е. та самая сущность, которая в течение многих тысячелетий несла людям весть любви и сострадания. И теперь, покончив с земными воплощениями, она парила в духовных сферах и явилась пастухам в небесной выси рядом с Ангелом, возвестившем о палестинском событии.

Этому учит нас духовное исследование. Оно показывает нам парящего над пастухами просветленного Бодхисатву древних времен. Исследование Акаша-хроники подтверждает то, что описывается в Евангелии от Луки: в Палестине, во "граде Давидовом", от родителей - специально упоминаю об этом - происходивших, по меньшей мере по отцу, из священнической линии дома Давидова, родился ребенок, который был предназначен к тому, чтобы со своего рождения быть осиянным и пронизанным тем, что излучалось от Будды, когда тот взошел на духовные выси. Обращая вместе с пастухами взор на ясли, в которых был рожден Иисус из Назарета, мы видим над Младенцем сияние изначальной Славы - образ проявления силы Будды. Эта сила, с духовной высоты действовавшая на человечество, озаряла Вифлеемского Младенца, совершая деяние огромной важности и давая ему соответственным образом вступить в развитие человечества.

В то время, когда эта индивидуальность, что осияла из духовных высей Младенца Давидовой родительской пары, родилась в древней Индии, т. е. когда Будда родился в древней Индии еще Бодхисатвой, некий мудрец узрел всю мощь того, что я только что описал. И то, что этот мудрец Асита узрел в духовных мирах, заставило его войти во дворец и отыскать младенца Бодхисатву. И он предсказал этому младенцу его великую миссию Будды. К отчаянию царя-отца, Асита предсказал, что младенец царствовать не будет, а станет Буддой. Потом мудрец заплакал и на вопрос, предстоит ли младенцу какое-нибудь горе, ответил: "Нет. Я плачу от того, что я так стар и не доживу до того дня, когда этот спаситель - Бодхисатва - будет ступать по земле как Будда". Асита не дожил тогда до превращения Бодхисатвы в Будду, и с его тогдашней точки зрения его слезы были вполне законны. Этот самый Асита, который тогда видел Бодхисатву только младенцем во дворце Суддходана, родился вновь в той личности, которая изображена нам в Евангелии от Луки в сцене "Принесения младенца во храм" как Симеон (Лк. 2, 25 - 35). Евангелие говорит, что Симеон был "вдохновлен Святым Духом", когда ему принесли Младенца. Асита плакал, что он в своем тогдашнем воплощении не доживет до становления Бодхисатвы Буддой. Теперь ему суждено было пережить дальнейшую ступень развития этой индивидуальности. Будучи вдохновлен Святым Духом, он, при принесении Младенца во храм, мог видеть сияние Славы просветленного Бодхисатвы над Младенцем Иисусом из рода Давидова. И он сказал себе: "Теперь тебе нечего больше плакать: то, чего ты не видел тогда, ты видишь теперь, ты видишь подателя спасения просветленным над этим Младенцем. Господи, ныне отпускаешь раба твоего с миром!".

ТРЕТИЙ ДОКЛАД. Базель, 17 сентября 1909 г.

Кто отдается воздействию Евангелия от Луки, тот поначалу сможет только почувствовать, только ощутить заключенное в нем. Но затем в нем возникнет предчувствие, что из этого Евангелия от Луки к нему устремляются поистине могучие, великие духовные миры. И после услышанного вчера ему станет ясно, что так оно и есть. Ибо мы видели, что духовное исследование показывает, как буддийское мировоззрение со всем тем, что было дано миру, влилось в Евангелие от Луки. Вполне можно сказать: из Евангелия от Луки струится буддизм, но в совершенно своеобразной форме, - форме, как было уже указано, понятной самой простой, наивной душе.

Как вы уже можете заключить из вчерашних разъяснений и как нам это особенно ясно станет сегодня, буддизм как таковой, каким он в качестве учения великого Будды вступил в мир, является мировоззрением, понять которое может лишь тот, кто восходит до известных высоких идей, до чистых эфирных высот духа. Чтобы понять сущность буддизма, необходима большая подготовка. Но в Евангелии от Луки собственная духовная субстанция такого рода, что может действовать на каждую душу, которая вообще научилась воспринимать в сердце самые элементарные человеческие представления и понятия. Почему это так, станет нам ясно, когда мы проникнем в тайны Евангелия от Луки. Но духовные завоевания буддизма, струящиеся в человечество из Евангелия от Луки, приняли в последнем некую высшую форму по сравнению с тем буддизмом, который был дарован человечеству в далекой Индии за шесть веков до нашей эры, словно этот буддизм, изливающийся из Евангелия от Луки, поднялся на еще более высокую ступень. Сущность этого возвышения буддизма выяснится нам из следующих двух примеров.

Мы назвали буддизм чистейшим учением сострадания и любви. И действительно: из той точки мира, где действовал Будда, струится Евангелие любви и сострадания ко всем Существам на земле. Когда истинный буддист переживает Своим горячим сердцем страдания всего живущего, встречаемые во внешнем мире, то в нем выражается Евангелие любви И сострадания. Здесь мы прежде всего соприкасаемся с буддийской любовью и состраданием в полном смысле этих слов. Но из Евангелия от Луки к нам струится нечто большее, чем всеобъемлющее сострадание и любовь. И это нечто есть превращение сострадания и любви в необходимый душе поступок. Буддист стремится к состраданию в высочайшем смысле Слова; живущий же в духе Евангелия от Луки развивает активную, деятельную любовь. Буддист переживает страдание больного; в Евангелии от Луки человек находит призыв К активной помощи, к исцелению того, что он может исцелить. В буддизме мы находим ключ к пониманию всего, что Оживляет человеческую душу; в Евангелии от Луки звучит Призыв не судить, помогать ближнему, не считаясь с тем, что сделано тебе самому; давать больше, чем приобретать. Несмотря на то что в Евангелии от Луки мы имеем чистейший, подлинный Буддизм, эта любовь, превращенная в поступок, должна показаться нам еще более высокой, чем исполненный чистоты буддизм.

И описать эту сторону христианства, - буддизм, еще Выше вознесенный через христианство, - к этому подвигло автора Евангелия от Луки его сердце. Он мог прежде всего Понять Христа Иисуса как целителя тела и души. И именно В этом отношении ему, самому занимавшемуся врачеванием, удалось найти глубоко созвучную сердцу ноту. Это будет все больше выступать перед нами по мере погружения в глубины Евангелия от Луки.

Но в Евангелии от Луки мы находим еще нечто: это то, как оно действует даже на самую простую детскую душу. Высокое буддийское учение, которое в состоянии понять лишь вполне зрелый ум и вполне зрелые душевные способности, предстает перед нами в Евангелии от Луки как бы Заново омоложенным, возрожденным из жизненного источника. Буддизм кажется нам как бы зрелым плодом на древе человеческого развития; когда же мы взираем на него в Евангелии от Луки, - первоцветом, омоложением старого. Каким же образом получилось это омоложение буддизма? Для того, чтобы понять это, взглянем на учение самого великого Будды и сначала проведем с нашей антропософской подговкой перед нашими духовными очами то, что двигало душой Будды.

Мы должны помнить, что Будда сделался таковым, пройдя ступень Бодхисатвы, т. е. высокой сущности, которая могла взирать на тайны бытия. Он был участником всех событий, имевших место в развитии человечества, начиная с древнейших времен. В послеатлантическую эпоху, когда человечество основывало первую послеатлантическую культуру, Будда в качестве Бодхисатвы уже принимал в этом участие и посылал людям из духовных миров то, что было указано в прошлом докладе. То же самое он делал в атлантическую эпоху и даже в лемурийскую. И так как он достиг столь высокой ступени развития, он мог, будучи Бодхисатвой, на 29-м году своей последней земной жизни, перед тем, как стать Буддой, вспоминать свои прежние воплощения, все содружества, пережитые им до того момента, когда он воплотился в последний раз в Индии. Оглядываясь назад, он видел всю свою работу по содействию человеческому развитию, свое бытие в божественных духовных мирах, дабы из этих последних приносить людям то, что должен был принести. Но даже такая высокая индивидуальность должна еще раз, хотя и вкратце, проделать все то, что она уже однажды познала. Будда следующим образом изображает, как он, будучи Бодхисатвой, постепенно поднимался, как его духовное созерцание и просветление делались все совершенней.

Нам говорится, как он это описывал своим приверженцам. Он говорил им, дабы описать путь, пройденный его душой, что бы постепенно заново вспомнить пережитое в прадревние времена: "Монахи, было некогда время, когда я увидел в духовном мире всеобъемлющее сияние, но я не мог в нем еще ничего различать - ни формы, ни образа: мое просветление еще не было достаточно чисто. Затем я начал различать не только свет, но внутри этого света я стал видеть отдельные образы и формы, но я не мог еще понять значения этих образов: мое просветление еще не было достаточно чисто. Затем стал познавать я, что в этих образах и формах выражаются духовные существа, но я не мог еще различать, К каким сферам духовного мира принадлежат эти существа: мое просветление еще не было достаточно чисто. После этого Я научился распознавать, к какому из царств духовного мира принадлежат отдельные духовные существа, но я не мог еще Понять, путем каких деяний эти духовные существа приобрели занимаемое ими в царствах место, а также каков был Строй их душ, ибо мое просветление еще не было достаточно Чисто. Но пришло время, когда я стал различать, какие деяния духовных существ привели их в эти царства и каков был строй их душ, но я не мог еще узнать, с каким из этих духовных существ жил я в прежнее время и какова была наша совместная работа, ибо мое просветление еще не было достаточно чисто. Но пришло время, и я познал, с какими именно духовными существами жил я ранее в ту или иную Эпоху и какова была наша работа - я познал свои прежние Жизни; наконец мое просветление стало чистым". - Этими словами Будда указал, как он постепенно развил в себе познавательную способность, которая, хотя и была у него ранее, но которая должна была быть приобретена вновь В каждое воплощение, соответственно условиям эпохи этого Воплощения. Применительно к условиям воплощения Будды эти способности должны были быть выработаны вновь в связи с его полным погружением в физическое человеческое тело. Проникаясь этим, мы получаем представление о значении и величии той удивительной индивидуальности, которая воплотилась в царском роде Шакья. Будда знал, что мир, который он познавал таким образом, в который он мог взирать, будет в ближайшем будущем снова покинут человеком С его обычными средствами восприятия. Лишь посвященные, К которым принадлежал Будда, могли прозревать в эти духовные миры, для обычного же человека эта возможность была уже потеряна. Наследственные способности ясновидения становились все ничтожнее. Будда должен был передать человечеству не только то, о чем мог рассказать посвященный, но, прежде всего, на него была возложена миссия сообщить человечеству о тех силах, которые должны были проистечь из собственной души человека; он сам не мог поэтому указать на плоды своего просветления, он говорил себе: "Я должен говорить о том, к чему может прийти человек путем высокого развития своей собственной сущности, развития того, что заключено в переживаемой им эпохе". В ходе земного развития люди будут все более собственной душой и сердцем познавать учение Будды; как то, что им подсказывает их собственный разум и душа. Но пройдет еще много времени, прежде чем человек станет настолько зрелым, чтобы из собственной души извлечь то, что первоначально было выражено в Будде как чисто человеческое познание.

Ибо воспринять нечто в тайниках человеческой души, - это одно, а развить из этого определенные способности - это другое.

Возьмем другой пример: в наше время даже молодежь следует правилам логического мышления; оно составляет в наше время обычную человеческую способность, которую человек развивает из своей внутренней сущности. Но было время, когда эта способность проявилась в человеке впервые, и этим он обязан великому духу греческого мыслителя Аристотеля. Выявить впервые нечто из недр человеческой души - это одно, а выявить это после долгой эволюции во всем человечестве - это другое.

То, что Будда должен был даровать человечеству, принадлежит к величайшим учениям на долгие времена. Лишь великий дух Бодхисатвы мог впервые создать в своей душе то, что на протяжении времени должно стать общим благом человечества, т. е. высокое учение любви и милосердия. То, что должен был сказать человечеству Будда, должно было быть облечено в слова, которые для тогдашнего человечества были обычны, в особенности для его соотечественников. В Индии во времена Будды изучались философские системы Санкхья и Йоги. Они дали ему выражения и понятия, бывшие тогда обычными. Этими общепринятыми выражениями должен был пользоваться тот, кто хотел даровать человечеству нечто совершенно новое. Эти представления и понятия Приобретали у Будды совсем иной, обновленный, образ, но Все же он должен был пользоваться ими. Всякое развитие должно протекать так, чтобы будущее основывалось на прошлом. И Будда заключил свою высокую мудрость в общепринятых выражениях распространенного тогда индийского учения.

Составим себе теперь представление о том, что пережил Будда в семидневном просветлении под деревом Боддхи и что влилось в его учение, сделавшееся глубочайшим учением человечества. Попробуем, хотя бы только в мыслительном Приближении, поставить перед нашей душой, что как мыслительное выражение глубочайших душевных переживаний проходило через дух Будды во время просветления под деревом Боддхи. Он мог сказать себе примерно следующее: было древнее время в человеческом развитии, когда много людей обладало смутным, сумеречным ясновидением; и были времена еще более древние, когда все люди были ясновидящими. Быть ясновидящим - значит пользоваться органами своего эфирного тела. Когда вы пользуетесь лишь органами астрального тела, то, хотя вы и можете внутренне чувствовать, внутренне переживать глубочайшие тайны, но видеть их вы не можете. Лишь тогда, когда то, что переживается астральным телом, накладывает свой "отпечаток" на эфирное тело, начинается ясновидение. Древнее смутное ясновидение человечества было возможно потому, что тогдашнее человечество умело пользоваться органами эфирного тела, еще не совсем слившегося с физическим телом. Что же потеряло человечество в ходе времен? Способность пользоваться органами эфирного тела. Оно должно было довольствоваться лишь внешними органами физического тела, и то, что получалось через посредство последнего, переживать в астральном теле как мысли, ощущения, чувства и представления. Все это служит выражением того, что пережила тогда великая душа Будды. Он сказал себе: "Итак, люди потеряли способность пользоваться органами эфирного тела. Они переживают в астральном теле то, что они узнают во внешнем мире посредством органов физического тела.

Когда глаз воспринимает красный цвет, ухо слышит какой-либо звук, орган вкуса воспринимает вкус, тогда эти ощущения подступают к человеку и становятся его представлениями, переживаются внутри астрального тела. И если бы они переживались только так, то в нормальном положении не существовало бы того, что люди называют страданием и болью. Если бы человек просто впитывал в себя впечатления внешнего мира в том их виде, как они действуют на его чувства, как цвет, звук и пр., то он мог бы пройти через весь мир, воспринимая его своими чувствами, не ощутив при этом ни боли, ни страдания". Человек может ощутить страдания и боль лишь при известных условиях.

Над этими-то условиями, при которых человек может переживать боль и страдание, заботы и скорбь, бился великий Будда, исследуя их: когда же именно восприятия внешнего мира болезненны и почему в известных случаях они становятся таковыми?

И Будда говорил: "Оглядываясь вглубь древнего времени, мы находим эпоху первых инкарнаций человека на земле; внутри человеческого существа, в его астральном теле, действовали тогда известные существа двумя различными образами. В лемурийскую и атлантическую эпохи в человеческое существо врабатывались люциферические существа; таким образом, человек на протяжении времен воспринимал в свое астральное тело отпечаток и влияние люциферических существ; начиная же с атлантической эпохи над человеком работали существа, находящиеся под влиянием Аримана. Итак, в своих ранних воплощениях человек узнал люциферических и ариманических существ. Если бы они не работали над человеком, то он не имел бы свободы и не обладал бы свободной волей - даром отличать добро от зла. С высшей точки зрения даже хорошо, что человек находился под таким влиянием, но зато эти сущности в известных отношениях низвели человека с божественно-духовных высот в чувственное бытие глубже, нежели это было ему предопределено. Человек и теперь имеет в себе известные влияния, известное Наследие деятельности Люцифера, с одной стороны, и Аримана - с другой. Они остались в нем от его прежних воплощений, и он несет их ныне в себе." - Так мог сказать себе великий Будда.

"Когда человек мог еще посредством своего древнего смутного ясновидения видеть в духовных мирах, он мог вполне точно различать влияние Люцифера и влияние Аримана. Обладая этим видением в астральном мире, умея различать вредные люциферические и ариманические влияния, человек отдавал себе в этом отчет и мог защитить себя от таких Влияний. Он знал также, каким образом он соприкоснулся с ними, откуда идут эти влияния, которые он нес в себе с древних времен от одной инкарнации к другой. Но вместе с древним ясновидением было потеряно и знание об этих силах; на место прежнего ясновидческого знания пришло незнание. Над человеком распространилась тьма; он не может более взирать на то, откуда приходят эти люциферические и ариманические влияния. Но он несет их в себе, он несет в Себе нечто, о чем он ничего не знает. Было бы, конечно, неразумно отрицать реальность и действенность того, о чем ничего не знаешь. В человеке действуют влияния, передававшиеся от одной инкарнации к другой. Они заключены в человеке и действуют в продолжение всей его жизни, но человек ничего об этом не знает." - Так говорил себе великий Будда.

"Как же действуют в человеке эти влияния? Если даже человек и не в состоянии распознать их, то он все же чувствует их; в нем есть некая сила, служащая выражением того, что жило в нем от одной инкарнации к другой и что достигло настоящего момента. Человек, конечно, не может познать того, что представляют собой эти силы, их подлинную сущность; это - вожделение к внешней жизни, к восприятию мира, жажда жизни, жадность к жизни стремление К ней. Так действуют в человеке эти древние люциферические и ариманические влияния, и эта жажда жизни проходит через ряд инкарнаций." - Вот что говорил себе Будда, но лишь ближайшим ученикам объяснил он точно сущность всего изложенного.

Понять то, что Будда ощущал подобным образом, можно лишь имея представления, даваемые духовной наукой.

Мы знаем, что в момент смерти человека его Я и астральное тело покидают эфирное и физическое тела. В этот момент перед ним предстает огромная величественная панорама всех событий его последней жизни. Затем человек отбрасывает, как второй труп, большую часть своего эфирного тела и остается лишь нечто вроде экстракта, эссенции, которую человек берет с собою на время своего пребывания в камалоке и девахане, и затем возвращается вместе с ней в свое следующее воплощение. Во время его пребывания в камалоке все пережитое человеком в поступках, все, что влияет на человеческую карму, все, чему он должен создать противовес в своей будущей жизни, - все это вписывается в этот экстракт эфирного тела, переходящего из одной инкарнации в другую. Все, что несет человек через ряды воплощений, связывается с этим экстрактом эфирного тела, и все это вступает вместе с человеком в новое воплощение. Восточная литература обозначает то, что мы называем эфирным телом, термином линга-шарира. И то, что человек берет с собой из воплощения в воплощение, есть экстракт из линга-шарира.

И Будда мог сказать: "Посмотрите на вновь рожденного человека: в своем линга-шарира он несет все то, что накопилось в нем в его прежних инкарнациях. Все записано в нем; в линга-шарира заключено все то, о чем человек в современном цикле развития ничего не знает, над чем распространяется мрак неведения и что в человеке, вступающем вновь в земное бытие, становится жаждой бытия, вожделением к жизни". В вожделении к жизни Будда видел все, что побуждает человека к страстям, к наслаждению жизнью и что следует из прежних воплощений, - человек не проходит через этот мир путником, воспринимая краски, звуки и другие впечатления. Нет! Он домогается этого мира, это и есть та тенденция, та сила, которая заложена в человека в его прежних воплощениях. Эту силу ученики Будды называли самскара. И Будда говорил ближайшим ученикам: "Современного человека характеризует незнание того важного, что содержится в нем самом. Это незнание превращает в жажду жизни то, что иначе предстало бы перед человеком как нечто, исходящее от люциферических и ариманических сущностей, и к чему иначе человек должен был стать в определенные отношения, превращает дремлющие силы, зарытые в темных глубинах человеческого существа как наследие прежних воплощениях". Это обозначалось термином самскара. Из самскары образовалось современное человеческое мышление, которое обусловливает то, что человек в современном цикле развития может объективно мыслить.

Заметьте хорошенько, что Будда поясняет ученикам тонкое различие, которое существует между объективным мышлением, имеющим лишь предмет перед глазами, и тем мышлением, которое находится под влиянием сил, исходящих из линга-шарира. Подумайте над тем, сколько мнений вы усваиваете о вещах, но спросите себя, сколько мнений приобретаете вы о вещах по причине того, что они вам нравятся, и сколько потому, что вы наблюдаете объективно. Все, что человек принимает как истину, он принимает не потому, что он мыслит о вещах объективно, а потому что он принес с собой из прежних Воплощений прежние склонности; все это, с точки зрения Будды, образует внутренний мыслительный орган, являющийся совокупностью всего того, что мыслит человек, потому что он пережил то или иное в своих прежних воплощениях и потому что эти переживания остались как некий осадок в его линга-шарира. Итак, Будда видел во внутреннем человека некий внутренний орган мысли, образуемый совокупностью самскары. И Будда говорит: "Эта мыслительная субстанция в первую очередь образовала из современного человека то, что называется теперь индивидуальностью, а в буддизме именем и формой, или намарума. Это то самое, что в другом философском направлении называется ахамкара.

И Будда говорил: "Когда в древнее время люди обладали еще ясновидением и могли видеть мир, скрытый за физическим миром, то все они видели, некоторым образом, одно и то же, ибо объективный мир одинаков для всех. Когда же мрак незнания распростерся над миром, то каждый приносил свою индивидуальную предрасположенность, которая разнилась от другой. Это делало человека существом, которое лучше всего может быть обозначено как существо с той или иной формой души. Каждый человек имел определенное имя, отличавшее его от других, т. е. ахамкару.

То, что рождалось внутри человека под влиянием всего принесенного им из прежних воплощений, давало имя и форму, индивидуальность, это образует в нем теперь изнутри Манас и пять органов чувств, так называемых шесть органов. Заметьте, что Будда не говорит: "глаз образован изнутри", но "глазу приобщено нечто, что было в линга-шарире и что принесено из прежних ступеней бытия". Потому глаз видит нечисто; он видел бы иначе мир физического бытия, если бы он не был проникнут тем, что осталось от прежних ступеней бытия. Ухо тоже слышит нечисто: воспринимаемые им звуки замутнены и неблагозвучны из-за того, что осталось в человеке от его прежних жизней. Влияние этого последнего примешивается ко всем побуждениям человека: к желанию увидеть и услышать что-либо, вкусить и ощутить что-нибудь тем или иным образом. И так во все, что предстает перед человеком, проникает то, что осталось как желания от его прежних инкарнаций.

"Если бы этого не было, - говорил Будда, - то человек взирал бы на мир как божественное существо, предоставляя миру действовать на себя, но никогда не требуя, не желая более того, что ему дано. Его знания никогда не перешли бы пределов, указанных ему божественными силами; он не делал бы никакого различия между собой и внешним миром, ощущая себя частью этого внешнего мира. Ибо человек ощущает свою отделенность от остального мира только потому, что хочет наслаждения больше и иначе, чем внешний мир дает ему их добровольно. Лишь поэтому в его душе проснулось сознание, что он - нечто другое, чем остальной мир. Если бы он остался доволен тем, что было в мире, то он не мог бы отличить себя от мира. Он ощутил бы тогда во внешнем мире продолжение собственного бытия. Человек никогда не знал бы, что значит соприкосновение с внешним Миром; он не был бы от него отделен и, следовательно, не мог бы с ним соприкасаться. После образования шести органов появляется и соприкосновение с внешним миром, а через посредство соприкосновения - ощущения, а благодаря ощущениям возникает привязанность к внешнему миру, вследствие чего появляются боль, страдания, заботы и скорбь.

Вот что говорил Будда о внутреннем человека, являющемся причиной появления в мире боли, страданий, заботы и скорби. Это была утонченная, возвышенная теория, но она возникла непосредственно из жизни, ибо просветленный (Бодхисатва) ощущал ее как глубочайшую истину о современном человеке. Истинная природа страданий современного человечества и их первопричины предстали перед тем, кто как Бодхисатва в течение тысячелетий вел человечество своим учением любви и сострадания, лишь тогда, когда он стал Буддой. С этого момента он мог видеть причину человеческого страдания и объяснить ее ближним ученикам.

И когда он достиг того, что пережил суть человеческого бытия в современном цикле его развития, то он вложил это в знаменитую проповедь, с которой он начал деятельность как Будда, т. е. в Бенаресскую проповедь. Он учил в ней популярным образом тому, что ранее сообщал лишь ближайшим ученикам: "Тот, кто познал первопричину человеческого бытия, тот знает, что жизнь, какова она есть, должна заключать в себе страдание и боль. Первое учение, которое я должен вам передать, это учение о страданиях в мире. Второе учение - о первопричине этого страдания. Оно заключается в том остатке, который сохранился в человеке от его прежних инкарнаций, в том, что проникает в человека в виде желания, жажды жизни. Жажда жизни - вот истинная ) причина всех страданий. Третье учение говорит о том, каким образом удалить из жизни это страдание. Несомненно, что оно исчезнет, как только будет удалена его первопричина из жизни; жажда жизни гаснет тотчас же, ибо она происходит из неведения. Ибо люди от прежней ясновидческой мудрости пришли к такому неведению, которое закрыло для них духовный мир. В жажде жизни повинно неведение. В свою очередь, жажда жизни есть причина страданий, боли, забот и скорби. Для того, чтобы они исчезли из мира, необходимо искоренить жажду жизни. Древняя мудрость исчезла, люди потеряли способность пользоваться органами эфирного тела. Но человеку доступна новая мудрость; человек усвоит ее, когда всецело погрузится в то, что может дать ему его астральное тело посредством своих глубочайших сил при помощи того, что позволяют наблюдать во внешнем мире внешние органы чувств. Но то, что затрагивается этим наблюдением в глубочайших силах астрального тела, развивается благодаря пользованию (но не из этого пользования) физическим телом, и это одно может помочь прежде всего человеку даровать ему мудрость, ибо эта мудрость даруется человеку прежде всего." Примерно так говорил Будда в своей великой речи, с которой он начал выход в мир.

Он хотел сказать: "Я должен помочь человечеству в приобретении той мудрости, которая достигается высочайшим развитием сил астрального тела". Поэтому Будда должен был учить тому, что может быть достигнуто сильным погружением, углублением в силы астрального тела. Таким путем человек достигает познания, подобающего ему в настоящий момент, но зато ничем не связанного с влиянием его прежних воплощений. Будда хотел дать человеку познание, не связанное с тем, что смутно дремлет в человеческой душе как самскара и чем мы обязаны неведению; познание, которое можно приобрести лишь при условии пробуждения в течение одной инкарнации всех сил, заключающиеся в астральном теле.

Будда говорил: "Первопричина страданий в мире та, что в человеке осталось нечто от его прежних воплощений, нечто, о чем он ничего не знает. Этот остаток от прежних воплощений есть источник незнания, распространившегося в мире; это и есть причина человеческих страданий, боли, забот и скорби. Если же человек познает силы, заключающиеся в его астральном теле, в которые он может погружаться, тогда он может, если хочет, приобрести истинное познание, совершенно независимое от всего прежнего, собственное познание".

Это знание Будда хотел передать людям. И он передал его В так называемом "восьмичленном пути". В нем Будда стремился объяснить те силы, которые должен развить человек для того, чтобы в настоящем цикле своего развития прийти к познанию, совершенно независимому от его прежних инкарнаций. Посредством этих сил сам Будда достиг того, что поднял свою душу до той ступени развития, до которой можно подняться посредством наиболее деятельных сил астрального тела. В "восьмичленном пути" Будда хотел предначертать человечеству тот путь, идя которым оно может достигнуть знания, совершенно независимого от самскары. Он определял это так: человек приходит к подобному знанию, когда он составляет себе правильное мнение о вещах, не связанное с симпатией или антипатией, или расположением к ним, руководствуясь исключительно тем, что ему дается вовне. Это есть первое - "правильное мнение" о вещи.

Второе - необходимо быть независимым от того, что осталось от прежних инкарнаций, необходимо судить об окружающем не под каким-либо влиянием, но единственно лишь на основании своих собственных правильных мнений. Итак, второе условие - это "правильное суждение".

В-третьих, мы должны стремиться к тому, чтобы, общаясь в миру, правильно выражать то, что мы желаем сообщить, о чем мы составили правильное суждение. В наших словах и, вообще, во всех способах нашего выражения мудрости должны заключаться лишь наши мнения. Это третье условие Будда называет "истинным словом".

В-четвертых, необходимо согласовать все наши поступки не с нашими симпатиями или антипатиями, не с тем, что смутно живет в нас как самскара, а с нашими правильными мнениями, суждениями и словами; четвертое условие есть правильное дело, "правильный образ действий".

Пятое, что необходимо человеку, чтобы освободиться от влияния самскары, - это необходимость занять правильное положение в мире. Существует столько людей, недовольных своим положением в мире, думающих о том или другом месте, которое они могли бы занять. Но человек должен стремиться к возможности взять от положения, в котором он родился или в котором он поставлен судьбой, все самое лучшее, что только возможно, т. е. достигнуть наилучшего "местоположения". Тот, кто недоволен своим положением в жизни, не может почерпнуть из него ту силу, которая необходима, чтобы вести в мире правильную деятельность. Будда называет это "правильное местоположение".

Шестое условие состоит в том, что мы должны все больше заботиться о том, чтобы усвоенное нами путем правильных мнений, суждений и т. д. приобретало в нас силу привычки. Приходя в мир, мы имеем определенные привычки. Ребенок проявляет ту или иную склонность или привычку, человек же должен стремиться к тому, чтобы не придерживаться привычек, которые являются следствием самскары, а вместо этого приобретать привычки, вытекающие из правильных мнений, суждений, слов и т. д. Это есть "правильная привычка", которую должен приобрести человек.

Седьмое условие заключается в том, чтобы мы за сегодняшними трудами, не забывали постоянно вчерашнее и тем вносили бы порядок в нашу жизнь. Если мы каждый раз будем приобретать заново известный навык в какой-либо работе, то мы не добьемся успеха. Человек должен стремиться к тому, чтобы каждая вещь из его окружения развивала его мышление и память. Он должен всегда применять уже изученное, должен соединять настоящее с прошлым. Говоря в буддийском смысле, человек должен усвоить себе "правильную память".

И восьмое условие состоит в том, что человек без всякого пристрастия к тому или иному мнению, не давая заговорить в себе тому, что осталось в нем от прежних воплощений, просто отдается вещи, которую он исследует, погружаясь в нее и давая говорить лишь ей одной. Это есть "правильное созерцание".

Таков этот "восьмичленный путь", о котором Будда говорил своим последователям, что человек, идущий им, постепенно гасит приносящую страдание жажду жизни и ведет душу к освобождению от того, что осталось от прежних жизней и что делает душу рабой. Таким образом, мы восприняли нечто от духа и источника буддизма. Мы уже знаем, какое значение имеет факт превращения прежнего Бодхисатвы в Будду. Прежний Бодхисатва изливал в человечество то, что было связано с его миссией. До прихода в мир Будды человечество древних времен не было в состоянии преобразовать свои внутренние силы так, чтобы самостоятельно проявить правильное слово и правильное суждение. Для того, чтобы это стало возможным, необходимо было некое влияние духовного мира на человечество. Это влияние было силой Бодхисатвы, которую он изливал в мире. Вот почему это стало единственным, в своем роде, событием. Когда этот Бодхисатва стал Буддой и получил возможность учить людей тому, что ранее он изливал в человечество из духовных миров, т. е. когда он явил в мире такое тело, которое могло из самого себя развить силы, ранее проникавшие в мир только свыше. Будда проявился в мире как Гаутама Будда в человеческом теле, являвшемся первым телом такого рода. Тем самым все, что ранее он изливал в мир как Бодхисатва, единожды присутствовало в мире. Это событие имеет огромное значение во всем земном развитии, ибо то, что ранее от эпохи к эпохе изливалось на землю, однажды присутствовало в одном человеке, ходившего по земле. Здесь творится сила, распространяющаяся на все человечество. В т